Проповедь

Стены большого старинного храма на окраине райцентра были такими серыми, что почти сливались с небом, с которого лениво падали тяжелые мокрые снежинки. Литургия подходила к концу. Проникновенно пел хор.

Вдруг огромный и неожиданно тяжелый луч света пронзил мутноватое стекло, падая куда-то возле Престола. Но отец А. этого не заметил — он писал смс. И не увидел, как от оконного проёма, утопавшего в луче света, отделилась хрупкая невысокая фигурка. Белый, как лунный свет, седой, слегка сгорбившийся старичок неслышно приблизился к отцу А.

Отец А. зажмурился от яркого света, выключил телефон, убрал его в карман подрясника и поднял голову. Столкнувшись взглядом с непонятно как оказавшимся в алтаре седовласым старцем, глядящим на него с какой-то неземной любовью и неизъяснимой жалостью, он окаменел от неожиданности.

- Что, батюшка, молчишь? Думаешь, святые только к праведникам являются? - спросил старец, глядя на отца А. ясным взглядом из-под седых бровей.
В этот момент в кармане подрясника отца А. завибрировал телефон — пришло ответное смс. Священник вздрогнул и полез, было, в карман, но натолкнувшись на взгляд старичка, неловко вздохнул, и зачем-то зажал в руке красивый Крест, висевший на вздымавшимся огромном животе.
- К проповеди-то подготовился, батенька? - спросил старец, глядя на пухлую руку, вцепившуюся в Крест.
Отец А. подумал, что готовится незачем, ведь проповедь о нестяжании он произносил перед народом уже много раз. Но вслух ничего не сказал, а только потеребил свою рыжеватую, с начинающей пробиваться сединой, жидкую бороденку.
Старец нахмурил брови. Белые ресницы его были опущены. Когда он поднял голову и посмотрел на отца А., в глазах его читалась такая боль, что священник не выдержал и отвернулся.
- Иди, батенька, иди. Иди и расскажи людям о нестяжании. Только в этот раз не лукавь — говори всё как есть. Ведь надо соответствовать тому, о чем проповедуешь.

Отец А., грузный мужчина с одуловатым лицом и маленькими блёклыми глазками, утонувшими в упругих щеках, тяжелой походкой взошел на амвон. Ноги его мелко дрожали. Впрочем, под подрясником и рясой этого не было видно.


- Во имя Отца, Сына, и Святого Духа.
Часто нам кажется, что мы в чем-то нуждаемся, но с точки зрения Евангелие эти вещи абсолютно пустые.
Я жил не так, как проповедовал. Знаете, как должна была звучать моя проповедь? - спросил отец А., обводя взглядом прихожан, столпившихся у амвона. Народ молчал, и отец А. продолжил:
- Бери от жизни всё! Используй любую возможность найти для себя выгоду по максимуму!
Внезапно у отца А. закружилась голова, и он, тяжело вздохнув, сел на ступеньки, придерживая грузный живот.
Прихожане ошалело смотрели на священника.
- Дом из благородного красного кирпича? Почему бы и нет? Ещё будучи десятилетним мальчишкой, я мечтал жить в доме из красного кирпича, и сейчас, когда мне за сорок, разве я не могу себе этого позволить? Все вокруг живут хорошо, а почему я должен жить плохо?
Несколько лет назад мы начали сбор средств на ремонт нашего храма. Деньги поступали на счет, люди жертвовали на храм, но я решил, что с ремонтом кровли можно повременить, и пока нет острой необходимости в капитальном ремонте храма, я где-то латал, что-то подмазывал, тратя основные средства на строительство своего дома. Не воскресной школы, не странноприимного дома, а своего, собственного. Матушка моя и двое наших детей уже много лет живут в съёмной квартире. Ведь домик при храме, который выделили в епархии нашей семье, нам не принадлежит, и тратиться на его обустройство я не видел смысла. Поэтому я начал строить свой собственный дом для своей семьи. Я же имею право быть со своей семьёй? - отец А., наконец, поднял голову и посмотрел на прихожан. В его взгляде сквозила невыразимая тоска.
Послышался гул, но священник, с трудом поднявшись, тяжело дыша, громким голосом продолжил:
- Я, грешный отец А., много лет говорил о нестяжании, при этом греша многостяжанием. Да, я мог бы сделать косметический ремонт в приходском домике, там вполне можно жить - хорошая крепкая печь, газовая колонка, горячая вода, ванная. В крайнем случае, я мог бы построить сруб, который не требует дорогостоящей внутренней и внешней отделки. Но я выстроил себе дом из красного кирпича. В этом доме без внутренней отделки жить невозможно.
Знал ли я об этом? Знал. Но строил? Строил, несмотря на то, что понимал, сколько денег уйдёт на отделку, и осознавал, что собственных средств на это у меня никогда не будет. Я собирал пожертвования на ремонт кровли нашего храма, и часть денег, которые приходили без подписей, тратил на стройматериалы, на плитку для санузла, на сантехнику, на мебель, затем покупал бытовую технику, и даже китайский сервиз.
Возле кануна раздался возмущенный вздох. Н., которая продала дом своей покойной сестры в соседней деревне и отдала деньги «на ремонт забора», держась за сердце, присела на лавку.

Отец А., глубоко вздохнув, так, словно собрался нырнуть в ледяную прорубь, продолжил:
- Слава Богу, наказание за свои деяния я получаю уже здесь. Потому что жена так и не переехала ко мне и не переедет никогда. Ни двухэтажный кирпичный дом с собственной котельной, двумя санузлами, ни дорогая бытовая техника, ни баня, ни маленький прудик за домом, возле которого располагается роскошная мангальная, не заставят её быть рядом со мной. Я надеялся, что меня ждёт спокойная обеспеченная старость, что двое наших детей будут жить с нами, а на прошлой неделе узнал, что старшая дочь собирается поступать в московский ВУЗ. Жена, естественно, поедет с ней и возьмёт с собой нашего сына. Он с третьего класса занимается с репетиторами и через три года собирается поступать в МГЛУ. К тому же, Господь распорядился так, что им есть где жить — старший брат моей супруги, одинокий пожилой мужчина, тяжело болен и нуждается в уходе.
Все эти годы я учил вас жить по заповедям, из которых сам соблюдаю не больше трёх-четырёх. Вы стараетесь довольствоваться малым, поститесь, рожаете много детей. А я не могу соблюдать пост, не хочу довольствоваться малым, и не терплю детей, мне не нравятся дети и всё, что с ними связано: крики, грязь, разбросанные игрушки, бессонные ночи, детские болезни, капризы, режущиеся зубы! И когда вы приносите своих детей к Причастию, знайте, что я не умиляюсь!
Я учил вас не осуждать, и вы не осуждаете нас — мол, мало ли, почему у батюшки с матушкой только двое детей, вдруг её здоровье не позволяет? Так знайте, что позволяет! Она вполне могла бы родить ещё пять ребятишек, но не хочет! И главное - я не хочу, потому что люблю тишину, покой, хороший отдых и хорошую еду. Осуждайте меня, но не спешите осуждать мою матушку, потому что её нежелание жить со мной и рожать детей — это следствие моего отношения к ней и к нашим детям. Скажу вам честно, я никогда не помогал ей с детьми, когда они были маленькими, да и потом тоже. Она сама возила их в поликлинику, на занятия, и в школу. Я всегда был груб и нетерпим с женой, и в конце концов она, а следом за ней и наши дети, окончательно отдалились от меня. Жена моя очень хороший человек, сказал отец А., потупившись, - мне повезло. Жаль, что я не понял этого раньше, и особенно жаль, что сейчас уже поздно что-либо менять. Любовь — хрупкий сосуд, его нельзя грубо толкать, потому что упав, он разобьётся, а склеенный, не сможет служить полноценно. Любовь это нежный росток, взращивать который надо бережно, а я его растоптал, и он засох. У меня прекрасная жена, но я и только я сделал нашу совместную жизнь невозможной. Невозможной для неё, и мне теперь ничего не остаётся, как смириться, и пожинать плоды своего характера, своего отношения к ней и нашей малой церкви.
У меня действительно замечательная матушка, а вот у кого проблемы с супругой — так это у отца П. из N. Его матушка каждый месяц требует денег то на массаж, то на пластическую операцию, то на новые бирюльки. Машину вот пришлось ей купить в кредит, BMW. А сам отец П. - человек святой жизни, скажу вам по секрету! Но что-то я отвлёкся - прошептал отец А, и убрал со лба прядь слипшихся волос:
- Что ещё вам сказать? Мне не нравится пасти овец, нравится только стричь их. После службы мне хочется поскорее уехать домой. Ум мой любостяжательный даже во время молитвы представляет вещественные образы. Мне не хочется заниматься миссионерской деятельностью, вести воскресную школу, проводить катехизацию. Мне хочется пойти домой, открыть бутылку пива, и жарить шашлыки на своём мангале. Именно там, под широкой крышей, где никого нет, где тишина и покой, я открываю свой ноутбук, и читаю то, что мне хочется, смотрю то, что мне интересно, и эти статьи и фильмы далеко не всегда духовного содержания. Я — человек грешный. Во многом грешнее вас, это я точно знаю. Знаю по вашим исповедям. Мне сорок три года, я болен, у меня диабет. Но не надо меня жалеть, потому что диабет это следствие моего чревоугодия, гортанобесия, моего обжорства. Вот так, - сказал священник, и посмотрел на прихожан.
- Батюшка, а Вы в Бога верите? - собравшись с силами, робко спросила свечница Т., уже который год бессменно и безвозмездно убиравшаяся в храме.
- Верю ли я в Бога? Конечно. И не смотрите на меня так, - попросил отец А., заметив в глазах некоторых прихожан скрытое недоумение, - знайте, что и великие грешники могут любить Бога. Вернее, любят, как могут. У всех нас разный потенциал, а каков итог земного бытия каждого из нас, рассудит Господь. Для чего я всё это рассказываю? - спросил священник, вспомнив ясный взгляд белобородого старца. Помолчав несколько секунд и не обращая внимания на гул голосов, стоявший в храме, он уверенно произнёс:
- Хочу покаяться перед вами в том, что последние лет десять-пятнадцать я гонялся за призрачными благами, не искал правды Божией, не стяжал добродетели, но голословно призывал вас жить по Заповедям Божьим. Я, священнослужитель, забыл о том, что требовать надо от самого себя, а не от ближних. И только тогда всё остальное естественным образом приложится. Не какие-то призрачные блага из далёких детских мечтаний, нет — Господь удовлетворит реальную нужду, даст именно то, что необходимо для главного - для нашего Спасения.
Всех вас поздравляю с Днем памяти святого праведного Филарета Милостивого. Прошу у всех вас прощения. Храни вас всех Господь.
Несколько секунд в храме стояла тяжелая, звенящая тишина, а потом к батюшке подошла тринадцатилетняя Оля. За ее длинную юбку ухватились две младшие сестренки трех и шести лет, а на руках сидел пятимесячный братишка. Оля поцеловала Распятие, а затем ледяную влажную руку священника, державшую Крест, на котором был распят Спаситель Мира.

Recent Posts from This Journal

(Anonymous)
Вот это вас, матушка, колбасит...

Оля ваша из какого века пожаловала?
А я-то при чем? Я просто записала.
По поводу Оли - зайдите в любой храм в воскресный день перед Причастием, увидите пол храма таких Оль, родители которых стремятся жить свято, и им безразлично, на мерседесе их настоятель, на джипе, на дедушкиных жигулях выпуска 80-х годов прошлого века, или вообще без машины