Алексей Петрович Куценко. Человек, у которого никогда не вянут цветы


Лето 2004 года для меня стало особенным – я познакомилась с Лёшей Куценко, что в корне изменило моё восприятие творчества как такового. В тот год я много работала, принимала участие в московских выставках, где демонстрировались мои графические работы, и с радостью откликнулась на предложение творческого союза художников принять участие в летней уличной выставке-продаже картин на Гоголевском бульваре.
В юности я иногда гуляла по Гоголевскому, этому островку безмятежности посреди двух полос мчащихся куда-то автомобилей, и очень любила этот спокойный бульвар, где время будто бы замедляло свой ход. Очевидно, что это чувствовала не только я - даже спешащие куда-то прохожие становились какими-то умиротворенными, стоило им только спуститься по ступеням, находящимся напротив ТСХ, на бульвар. Именно там мы с Лёшей и познакомились – видимо, он чувствовал то же самое, что и я, потому что почти каждый день приходил туда, чтобы побродить по бульвару и немного поиграть со временем.
«Это Лёша, художник», - сказали мне ребята – цветофористы, показывая на угрюмого, что-то бормочущего мужчину, который ходил по бульвару туда-сюда, периодически останавливаясь то у одного, то у другого стенда, где висели работы художников. Он долго молча разглядывал картины, но было видно, что работы ему не нравятся. На мои картины он сначала смотрел издалека, а через несколько дней всё-таки не выдержал, подошёл и твёрдо сказал: «Тебе надо рисовать маслом».
Муж спросил: «Почему бы и нет?», а я лишь улыбнулась в ответ – что за ерунду говорит этот смешной чудак? Моим призванием была графика, по профессии я – художник-график, и по духу тоже, потому что, сколько себя помню, с детства избегала красок и фломастеров. Я рисовала простым карандашом, ручкой или чёрным фломастером, но почти никогда не закрашивала картины, а если и начинала это делать, то потом бросала. Меня всегда привлекали тени и их оттенки, узоры на мраморе, я восхищалась совершенством ночного леса, освещаемого луной, тонким силуэтом комнатного растения на фоне окна, из которого тихо смотрел вечер – чёрно-белая графика казалась мне выразительней, чем живописные работы и более разноцветной, чем радуга.
На Гоголевском было весело. Целыми днями мы пили чай, в жару прятались на тенистой стороне бульвара, а когда начинался дождь, то, укрыв стенды полиэтиленом, бежали под раскидистые деревья. В хорошую погоду некоторые из нас рисовали, кто-то читал или просто разговаривал, но Лёша никогда не принимал участие в общих беседах, словно его тяготило общение. Позже я поняла, что он может полноценно общаться лишь тогда, когда находится с собеседником один на один.
В первое время Алексей пугал меня: его отрывистая нечёткая речь, его стихи, которые он читал всем людям, нимало не заботясь о том, хотят они этого или нет, его походка и всегда одинаковое, не выражающее никаких эмоций лицо – всё это в совокупности действовало на меня отталкивающе, несмотря на то, что остальные художники относились к нему с явным уважением.
Как-то раз, в один из солнечных дней, Алексей показал мне фотографии своих картин, и я обомлела. Такого я не видела никогда. Отныне вся остальная живопись перестала для меня существовать. Это можно было сравнить с морем и грязной лужей на деревенской улице – надеюсь, художники не обидятся на меня, потому что я имею в виду только цвет. Ведь цвет часто решает всё. Представьте себе бирюзово-сиреневое море, жёлтый песок, и лужу из сорока трёх оттенков коричневого, в которой отражается серое небо – разве можно сравнить одно с другим? Куда бы Вам хотелось окунуть свой взгляд? Для меня ответ очевиден.
До знакомства с Лёшей я понятия не имела о том, что можно рисовать чистым цветом, дерзко накладывая слой ядовито-зелёной краски рядом с ярко-синим ультрамарином, ведь так рисовали разве что трёхлетние дети. Я не знала, что гранат надо обвести жирным контуром фиолетового цвета, чтобы он заиграл, как живой, и я никогда не задумывалась о том, что можно воскресить засохшие цветы.
Мы с Алексеем общались несколько месяцев, а потом я всё-таки решилась и приняла его приглашение поехать к нему и порисовать. Я купила холст 40 на 80 см, растворитель, маленький набор тюбиков масляных красок, полагая, что на одну картину уж точно хватит.
Жил он в Жулебино. Когда я вошла в квартиру, то, честно говоря, испугалась: пол был почти чёрный от присохшей намертво пыли слоем в несколько лет, мебели почти не было, а та, что была, имела ужасный вид. Лёша повёл меня на кухню, где я впервые увидела одну из его картин вживую. Это был натюрморт с гитарой, и он был безупречен. Предметы, изображённые на холсте, выглядели более чем живыми – те фотографии не обманули меня, на это стоило посмотреть! Я долго разглядывала картину, пока Лёша не сказал, что пора приниматься за дело, ведь солнце скоро начнет садиться.
С трудом оторвав взгляд от картины, я огляделась. Кухня Лёши выглядела пугающе: коричневые надписи на потолке, какие-то немыслимые каракули на стенах, и грязь, грязь, грязь… я боялась прислониться к чему-нибудь, а Лёша будто бы ничего не замечал, он расставлял фрукты и поправлял цветы. Только потом, некоторое время спустя, я поняла, что он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО не замечает ничего, кроме своих холстов и натюрмортов.
Я достала краски и он, увидев их, покачал головой: «Этого не хватит даже на то, чтобы заполнить треть холста. Растворитель не нужен». Я удивилась – как можно размешивать и накладывать краски на холст без растворителя? Сколько же будет сохнуть картина? Почему такой толстый, доходящий иногда почти до сантиметра, слой краски на Лёшиной картине? Это уже не картина – это почти скульптура! У меня были десятки вопросов, и еще мне не понравилось, как Лёша поставил натюрморт. Мы с ним немного поспорили, потом он увидел мои кисточки, и, тяжело вздохнув, дал мне один из своих мастихинов, после чего мы, наконец, принялись за работу.
Первым делом Алексей взял чёрный маркер и нарисовал контур вазы, цветы, круги (несколько фруктов) и кое-где подчеркнул драпировку. Я хотела понять, как он работает, и, отложив свой карандаш, тоже стала рисовать маркером, по привычке прорисовывая детали. Но Лёша сказал, что прорисовывать не надо. Потом я поняла, почему – когда накладываешь краску, важен только контур. Мои тюбики с основными цветами закончились в течение, наверное, первого часа работы, и Лёша предложил мне воспользоваться его краской. Я пообещала, что куплю ему то, что использую, и принялась за дело, не жалея краски, как и Алексей, хотя, откровенно говоря, это казалось мне диким. Но я смотрела на Лёшу и делала всё, как он, в точности повторяя все его действия, какими бы нелепыми и брутальными они мне не казались: выдавливала полтюбика лимонного кадмия, добавляла немного изумрудной, смешивала, накладывала толстым слоем на холст, и появлялись листья. К моему удивлению, они получались живыми и свежими – словно выпадали из белого холста бесконечности.
Первую картину я нарисовала за два сеанса.

Я смотрела на неё, и не верила, что это моя работа, а Лёша был очень доволен результатом, хотя и критиковал, не стесняясь. Первые мои картины были всё-таки моими, но Лёша почему-то хотел добиться, чтобы я рисовала так, как он, поэтому брал краску со своей палитры, подходил и поправлял своим мастихином то, что казалось ему несовершенным: яблоко, гранат, вазу, или подсолнух.

Я работала с упоением - не меньше, чем результат, мне нравился сам процесс. Мы с Лёшей встречались почти каждый день, и рисовали один и тот же натюрморт, не замечая, что цветы давно засохли, вода в вазе потемнела и издавала неприятный запах, а гранатом можно было заколачивать гвозди. Алексей научил меня понимать освещение, подбирать цвет красок по запаху и воскрешать на холсте то, что в реальности было давно мертвым. Он научил меня понимать мелодию цвета, сочетать несочетаемое и видеть всё не так, как нам видится через призму своего собственного «я», а таким, каким оно является на самом деле. Он научил меня многому, и даже если я сильно постараюсь, то не смогу рассказать обо всём, потому что словами это не объяснить.
Продолжение здесь:
http://www.proza.ru/2016/05/07/2043
Лёшины картины:



Posts from This Journal by “картины” Tag